В будуаре пышном тишина ночная.

Угольки в камине меркнут, догорая;

Бледною полоской отблеск золотистый

Падает волнуясь на ковер пушистый;

Шелковое платье брошено небрежно;

Туфельки друг к дружке жмутся будто нежно;

Тут же на козетке ленты шляпки пестрой

В световой полоске бьют окраской острой;

Теплота ласкает мягкими струями,

И сигарой пахнет, пудрой и духами…Тишина…. Но что-то будит слух как будто

И душой невольно внемлешь тут чему – то.

Вот вблизи шкатулки тонкой мозаики.

Бледного сиянья отражая блики,

Искрятся цветные, яркие каменья,

И, полны живого, страстного движенья,

Кольца, ожерелья, серьги, диадемы —

Женского блаженства милые эмблемы —

Точно вдруг объяты чудодейной силой

Меж собой вступают в разговор премилый…

Впрочем, коль все дело рассказать вам стройно

Тут была беседа не совсем спокойна.

Первым  голосок  свой — для других примером —

Подало колечко с крупным солитером:

„ —Гм… нельзя – ли… как вас, милая… немножко,

Быть поделикатней!.. всякая тут брошка,

Мелкота — и лезет тоже… Я себя ведь

Не могу же рядом с кем-нибудь поставить!

Я к хозяйке нашей не спроста попало,

Не хвалюсь нисколько — стоило не мало:

Этот старикашка дряхлый, дряблый, кислый

С челюстью вставною и губой отвислой—

Брр! — с какою дрожью, жалкою и гадкой

Припадал губами он к её перчатке…

„Я люблю — шептал он — я люблю вас, фея!» —

Запахом пачули в личико ей вёя…

Как дрожали ручки у голубки бедной

Близ руины этой немощной и бледной:..

А старуха тетка, на подарок глядя,

Шамкала: „В сорочке родилась ты, Надя!»…

„— Э, mon cher… па-сюшьте… —Голосок слащавый

Тут прервал колечко, и рубин кровавый

Глянул из шкатулки ярко, величаво:

„Что там старикашка? Э… отстаньте, право,

Вы со старикашкой вашим интендантским, —

Я был ей подарен атташе испанским,

Статным, чернобровым, родом из Севильи,

Где его усердно, донны Инезильи

Обучали разным вкусам и манерам,

Свойственным всем лучшим в моде кавалерам.

От неё испанец был в восторге прямо

И с одною светской, лет преклонных дамой,

Юноше сулившей путь удач безбрежный

Для неё порвал он узы дружбы нежной»…

„ — Только – то? Скажите, — отозвалась брошка,—

Есть и подороже, поважней немножко;

Я вот с этим самым дивным бриллиантом

Куплена блестящим видным адъютантом

С пышными усами, с обликом героя,

С крупным состояньем и долгами втрое,—

И заметьте, за день до венца с прелестной,

Говорят, невестой из семьи известной…

Как! Вы не слыхали? Да ведь прошлым летом

Всюду толковали пять недель об этом»…

„—Ну – с, а я вот с этим дорогим опалом

Преподнесена ей полным генералом! —

Звякнула браслетка (две цепочки мигом

Вытянулись в струнку…) Под житейским игом

Пыл свой сохранило сердце генерала.

И пред битвой новой не смутясь ни мало,

Женино именье заложил он в банке,

Чтоб доставить новый будуар вакханке,

И вступить на месяц, на два в роль Париса»…

„—Нет постой, душа – мой! Мы хоть из Тифлиса,

Грянула другая с чудной бирюзою —

А поспорить крепко можем мы с тобою,

Мы и адъютанта ей побольше любы;

Крепче генерала целовали в губы…

Да, душа—мой, правда!»… И рассказ подробный

Повела браслетка, яркий бесподобный,

Об упорном торге перед соглашеньем,

Кутежах с тоскою, ласках с омерзеньем,

С явною улыбкой, с тайною изменой

И разрывом  с грубой и скандальной сценой…

Каждая безделка в будуаре этом,

Убранном так мило, нежно обогретом,

Громко говорила о затеях шумных,

О ночах разгульных, о ночах безумных…

Час прошел. Погасли угольки в камине;

Все кругом безмолвно было, как в пустыне.

За окном уныло вьюга завывала,

А в углу лампадка трепетно мерцала.

И при свете кротком полночью бессонной

Женщина сидела с головой склоненной

И глядела взором вдумчивым и строгим

На одно колечко с камешком убогим,

Вынутое ею из какой-то медной

Сломанной тавлинки, старенькой и бедной,

И под, вой метели перед ней вставали,

Полные отрады, полный печали,

Чудные мгновенья: ночь в степях Украйны…

Первых грез невинных, первый трепет тайный…

Робкие признанья… Проводы и встречи…

Милые те взгляды, милые те речи…

Вспомнились и слезы… Много без возврата

Их из глазок чистых вытекло когда-то…

Вот… одна осталась, — и горит, родная,

И течет, на милый перстень упадая…

Миг, — и как – же ярко, под слезой свинцовой,

Засверкал алмазик  тусклый и дешевый —

Вспыхнул, загорелся звездочкой прощальной

Искрою последней памяти печальной…

С. Г. Фруг.