И каждый день, и мысль любая,

И утро, что, лучом слепя,

Ко мне в окно с весной влетает, —

Все начинается с тебя!Где б ни был я, в каких бы странах,

Среди людей

Порою странных,

Ведущих сложный разговор, —

А ты со мной… И взор твой, взор

Так бесконечно мил и нежен,

Как был со мною до сих пор, —

Он измененьям не подвержен.

Все начинается с тебя:

Возьми ты голову седую,

Тобой набитую до дна;

Там только ты одна, одна!

Всем горестям моим бедуешь,

Всем радостям моим ликуешь —

Все начинается с тебя!

Мои порывы и паденья —

Когда не вижу света я! —

Помечены твоею метою,

Кончины все и воскресенья.

О власть, что лишь тебе дана, —

Какое счастье, что одна!

И день и небо голубое —

Все начинается с тебя

И все кончается с тобою!

Апрель 1963 г.

С приправой чабреца

И неподдельной горестью

Без меры и конца,

Слезою орошенная

Соленою Твоей, -

В ней все неразрешенные

Вопросы наших дней,

Но нет другой прекраснее,

Другой такой сильней,

Где наше самовластие

Иных — других прочней.

Она в пожаре выросла,

Обугленной взошла;

Она у нас без вымысла.

Решила — и пришла.

Уже у нас есть прошлое,

Всех ценностей ценней,

И только лишь хорошее

В любом из наших дней.

И тех, что шли с обидами.

Неправыми подчас,

И что иными видами

Не сокрушили нас.

Когда несправедливые

Слова летят, как град,

Мы все-таки счастливые,

Счастливей всех стократ,

Когда твоя головушка

К моей груди прильнет

И сердце, как соловушка,

Ответно запоет.

Я степь люблю полынную,

И запах чабреца,

И стать твою былинную,

И все черты лица.

И эту горечь терпкую,

Правдивую твою, —

Не маленькою меркою,

А жизнью всей люблю.

1962

Взамен нам новых не дают…

Но мир все тот же — волны бьют стальное,

И соловьи восторженно поют.

Мне снился сон: прощался я с друзьями.

Кого застал, тем руку пожимал;

Смотрел на всех я жадными глазами,

Как будто землю сердцем обнимал.

Опять гудки я слышу заводские,

Опять бегу к станку по проходной

И различаю голоса людские,

Что были рядом некогда со мной.

Я обхожу за цехом цех Сельмаша,

Как прежде, стены глашу я рукой.

И повторяю, —Это наше, наше!

Здесь были мы — не кто-нибудь другой.

Здесь тополя весенние шумели

Вдоль стен кирпичных новых, цехавых;

Когда-то под апрельскою капелью

Мы посалили их, подростков молодых.

Теперь они над крышами склонились,

Судьба одна, и все же не одна:

Война прошла — деревья сохранились,

Друзья не все… Безжалостна война.

Железным ходом движется конвейер;

За годом год все шире разворот.

А время? Время, пустяки развеяв,

Сердца и души на разрыв проверив,

Неумолимо движется вперед.

Но все уходят радости земные,

И новых нам на смену не дают…

Так пусть же в берег волны бьют стальные

И соловьи восторженно поют!

1961

Солнцу осеннему щурится, —

Нет, не идет он, а словно плывет,

Словно плывет он по улице.

Валенки теплые рано надел:

Ветра боится холодного…

Старый рыбак, так сказать, не у дел

Времени много свободного.

Выйдет на берег, где байды стоят,

Мотофелюги все новые,

Сети мотками уложены в ряд,

Сети, к путине готовые.

Трубку кубанским набьет табаком,

Спичку зажжет и затянется…

Тот, кто родился и был рыбаком,

Тот рыбаком и останется.

Байку расскажет, как в море ловил

Рыбу — севрюгу саженную,

Как у нее на буксире ходил,

Взял ее все же, скаженную!

Трубка погаснет, прощаться пора,

Время — путина осенняя…

Мотофелюги гудят, сейнера —

Рябь на воде и трясение.

Долго рыбак у причала стоит,

Смотрит, как лодки скрываются…

Солнце в осенний выходит зенит,

В речку лучом упирается.

Старый рыбак постоит и вздохнет.

Над недосмоленной лодкою,

Шапку надвинет и к дому идет

Неторопливой походкою.

Каждый прохожий ему норовит

Руку пожать, остановится,

Каждый прохожий ему говорит:

Как ваше, деду, здоровьице?

Здравствуй, папаша, — скажет ему

Кооператор полнеющий.

Все на путине, а он на дому,

Впрочем, бывать ему где еще?

Вот, чуть качаясь, проходит одна

Женщина с полными ведрами.

—        Здравствуйте, — скажет, склонившись, она, -

Быть вам по-прежнему бодрыми!

— Здравствуй, дедуся… Здравствуй, дедок!

Всюду по улице слышится…

Ветер над Доном летит, ветерок,

Тополь над Доном колышется.

Что же о прожитой жизни грустить

И о дорогах исхоженных?

Вот бы и нам по – рыбачьи прожить,

Сделав, что в жизни положено!

1955

В сад чужой, соседский,

Вспоминаю, сколько раз

Я бывал там в детстве.

И у нас росли в саду

Яблоки и груши,

Но казалось в пору ту,

Что чужие лучше.

Помню, сад весной в дыму

Цветом весь лучился,

Мне тогда не одному

Лаз мой пригодился.

В полусне, в полубреду

Под вишневой веткой

Я сидел в моем саду

С молодой соседкой.

Целовались мы не раз

Под сияньем белым…

Ох ты, лаз, мой старый лаз,

Что же ты наделал?

Я уехал на войну,

Путь к боям направил,

И любимую одну

Я в саду оставил.

Да, пришлось повоевать

Парню молодому,

Но вернулся я опять

По тропинке к дому.

Только дома говорят:

«Ты не огорчайся

И смотреть в соседний сад,

Милый, не старайся.

Пусть там яблоки висят

Цвета наливного…

Дочь соседки год назад

Вышла за другого».

Вот и юность пронеслась

В горьком разговоре…

Я припомнил старый лаз,

Сделанный в заборе.

Вышел, гвозди захватил

И в осенний вечер

Старый лаз заколотил

Навсегда, навечно.

Яблок мне не воровать:

Возраст не годится,

Никогда не целовать

Ту, что часто снится…

1945

Дрожа изодранной корой,

Сто пятьдесят слепых ночей

Она стояла как герой, —

Как те герои, что кругом

У ног ее лежали в ряд,

Как каждый камень, каждый дом,

Как весь багровый Сталинград.

Война ушла, весна пришла,

И вишня снова расцвела

И отцвела… И вот — висят,

Под солнцем ягоды блестят.

Уже не кровь вишневый цвет,

Уже не дым — вдали рассвет,

Уже не бред — в землянке сон,

Уже не смерть — железа звон.

Искала долго свой очаг

Седая женщина в пыли;

Печаль и гнев в ее очах

Вперед на много дней легли.

Вдруг увидала: средь камней

Стояла вишня в двух шагах,

И догадалась: перед ней

Лежал ее жилища прах.

Но рядом вишня так цвела,

Ветвями так к себе звала,

Что пепел женщина смела,

Шатаясь, к вишне подошла,

Припала к ней…

И с той поры

Здесь зазвенели топоры,

У вишни тонкой вкруг нее,

Над Волгой — новое жилье.

1943

Там нет сейчас живых домов,

Там горе плавает в тумане

На гребне вздымленных холмов.

Враги его огнем пытали,

Взрывали толом каждый дом,

Четвертовали и сметали,

Чтоб память выветрить о нем.

Но он стоял, стеною каждой

За землю русскую держась;

Огнем палим и мучим жаждой

Он не желал пред немцем пасть.

Они его пытали, будто

Вобрал он русские края,

Не еда домов, не Русский хутор,

А вся в дом русская земля.

Он засыпал им пеплом лица,

Горел огнями, но не гас;

Он звал соседние станицы

К себе на помощь в трудный час…

Остался жив… Дома — калеки,

Пустые окна — сквозняком…

Переплывают люди рек,

Бредут из плавней босиком.

С горы идут тропинкой узкой,

Спешат дорогой через лес.

«Куда идете?» — «В хутор Русский».

«Откуда вы?» — «Из этих мест».

Рассвет в степи встречает тусклый

Людей, идущих чередой…

«Куда идете?» — «В хутор Русский».

«К себе домой?» — «Домой, домой!»

Враги его убить хотели,

Но он, как прежде, будет жить.

Убить и хутор не сумели,

А где же землю им убить!

1943

В полотняных белых рубахах…

Из походной сумки своей

Достаем пожелтевший сахар.

На коленях сидят у нас

И глядят, глядят на медали,

«Где мой папа воюет сейчас?

Вы на фронте его не видали?»

В этом возрасте все они

Друг на друга слегка похожи;

И глазенки у них одни,

И родимые пятна на коже.

Сходством редким и я поражен;

Будто здесь отыскав пропажу,

Кудри белые, словно лен,

Я рукой огрубелою глажу.

Может, где-то в моем краю

Бородатый, небритый дядя

Дочку ласковую мою

Так же нежно и бережно гладит.

И она ему в этот час

Говорит и глядит на медали:

«Где мой папа воюет сейчас?

Вы на фронте его не видали?»

1943

Набита снегом талым до краев;

Но вот над степью утреннею ранью

Прозрачный пар поднялся меж холмов.

И начал снег оттаивать несмело,

И в дырку, что темнела на боку,

Он просочился, и вода запела

И зазвенела громко на бегу.

Он побежал, еще снегами скрытый,

Но обогретый щедростью лучей,

Рожденный в каске, пулею пробитой,

Неудержимо рвущийся ручей.

Он рос, бурлил среди степных просторов,

Он песню пел веселую свою

И огибал порожье косогоров,

Где хата прилепилась на краю.

Из этой хаты часом полуденным,

В тиши станичной ведрами стуча,

Шла женщина, чтобы воды студеной

Набрать неторопливо из ручья.

Топилась печь… Долбленое корыто

Стояло возле печи на скамье;

И сын смотрел — вот пар ползет сердито,

Как вешние туманы по земле.

Потом в корыте сын сидел раздетый,

И пену он ладошками ловил;

В воде ручья, соломою нагретой,

Былинки трав осенних находил.

А мимо хаты, мимо косогора

Ручей звенел, без устали бежал.

Среди полей, среди степных просторов

Он к половодью путь прямой держал.

Ручей ушел… И над степной травою

Открылась, засиявши навсегда

На ржавой каске с дыркой пулевою

Не тронутая ржавчиной звезда.

1944

Скрывает почерневшую лозу;

Ты видишь виноградник опаленный,

Покинутый в ненастье и грозу.

Ты оправляешь волосы седые

И вспоминаешь: мало лет тому,

Когда ты ночью в годы молодые

На виноградник бегала к нему!

А он стоял, как порох загораясь.

Хватал тебя в обнимку, торопясь…

И, черным чубом весело играя,

Ты целовалась, обнималась всласть.

Потом он мужем стал твоим законным.

Потом война пришла и, — чем помочь? -

Когда на винограднике зеленом

Ты с ним прощалась, расставаясь в ночь.

И он ушел уже перед рассветом,

А ты стояла, не пролив слезы…

Ты не забудешь расставанье это,

Как первое свиданье у лозы.

И где он был, что стало с ним? — не знала,

Не ведала, не плакала… Ждала!

На снег смотрела, на рассвете алый,

На тропку, что от хутора вела.

И не было ни вести, ни привета…

Но вдруг тебе станичник передал.

Что будто бы у Миллерова где-то

Твой муж в бою убит был наповал.

Ты не поверила, ночами ожидала.

И дом, и сад, и двор был полон им;

Одна на винограднике рыдала.

Припав к корням корявым и сухим.

И год прошел, недаром был он прожит.

Ты, в смерть еще не веря до конца,

Увидела, что сын растет похожим

И взором и усмешкой на отца.

Пришла весна… И даже из ограды

Росли сережек белые цветы…

И вышел сын с тобой на виноградник.

Где пахли снегом первые листы.

…Смотри на виноградник опаленный.

Покинутый в ненастье и грозу,

Ты видишь, Марфа, как побег зеленый

Скрывает почерневшую лозу.

1943