Вам, юноши, в жизни дорога.

Пред вами она, широка, далека,

А мне уж осталось немного.

Вы просите песни… Извольте, спою…

Наполним прощальную чашу!

Готово?.. Ну, слушайте песню мою:

Спою вам про молодость вашу.Взгляните, как в чаше бушует вино

И, белую пену взбивая,

Кипит, и шипит, и сверкает оно

Сребристою искрой играя.

В игре этой — сила, букет, аромат

Так пейте – же, пейте скорее,

Не ждите, покуда они улетят, —

От них и вино веселее.

Живите – ж, покуда душа молода,

Доступна мечтам и обманам,

Покуда спознаться придет череда

Вам с опытом—жизни тираном.

Угрюмый, придет он и вслед приведет

Сомнений разлад бесконечный,

Обманет надежды, мечты оборвет,

Придавить тоскою сердечной.

И все, чем теперь в вас душа так полна:

Порывы высоких стремлений,

Сочувствия правде живая струя,

И пыл молодых увлечений,

И вера в добро, и потребность любить,

И дружбы святые обеты, —

Все будут пытаться убить и разбить

В вас опыта алые наветы!…

Скорее – же, други, покуда пора,

Пока в вас душа не остыла,

Идите свершить сколько можно добра,

С недобрым помериться силой.

Широко раскинет вас в жизни судьба,

Пытая в соблазнах лукаво;

Но что – б вас ни ждало, — успех иль борьба,

Да будет вам «правда и право»

Ваш лозунг повсюду, во всем и всегда,

В почете, в нужде и в страдании

Чтоб, если случится сойтись вам когда,

Вам было – бы в радость свиданье,

Чтоб были вы вправе друг друга обнять,

Как ныне, и после разлуки,

Чтоб, смело могли вы друг другу подать

Такие – же чистые руки

И честно сказать, оглянувшись назад,

Друг другу у края могилы,

„Что смог я, то сделал… На большее, брат,

Не воли не стало, а силы»…

М. Розенгейм.

Угольки в камине меркнут, догорая;

Бледною полоской отблеск золотистый

Падает волнуясь на ковер пушистый;

Шелковое платье брошено небрежно;

Туфельки друг к дружке жмутся будто нежно;

Тут же на козетке ленты шляпки пестрой

В световой полоске бьют окраской острой;

Теплота ласкает мягкими струями,

И сигарой пахнет, пудрой и духами…Тишина…. Но что-то будит слух как будто

И душой невольно внемлешь тут чему – то.

Вот вблизи шкатулки тонкой мозаики.

Бледного сиянья отражая блики,

Искрятся цветные, яркие каменья,

И, полны живого, страстного движенья,

Кольца, ожерелья, серьги, диадемы —

Женского блаженства милые эмблемы —

Точно вдруг объяты чудодейной силой

Меж собой вступают в разговор премилый…

Впрочем, коль все дело рассказать вам стройно

Тут была беседа не совсем спокойна.

Первым  голосок  свой — для других примером —

Подало колечко с крупным солитером:

„ —Гм… нельзя – ли… как вас, милая… немножко,

Быть поделикатней!.. всякая тут брошка,

Мелкота — и лезет тоже… Я себя ведь

Не могу же рядом с кем-нибудь поставить!

Я к хозяйке нашей не спроста попало,

Не хвалюсь нисколько — стоило не мало:

Этот старикашка дряхлый, дряблый, кислый

С челюстью вставною и губой отвислой—

Брр! — с какою дрожью, жалкою и гадкой

Припадал губами он к её перчатке…

„Я люблю — шептал он — я люблю вас, фея!» —

Запахом пачули в личико ей вёя…

Как дрожали ручки у голубки бедной

Близ руины этой немощной и бледной:..

А старуха тетка, на подарок глядя,

Шамкала: „В сорочке родилась ты, Надя!»…

„— Э, mon cher… па-сюшьте… —Голосок слащавый

Тут прервал колечко, и рубин кровавый

Глянул из шкатулки ярко, величаво:

„Что там старикашка? Э… отстаньте, право,

Вы со старикашкой вашим интендантским, —

Я был ей подарен атташе испанским,

Статным, чернобровым, родом из Севильи,

Где его усердно, донны Инезильи

Обучали разным вкусам и манерам,

Свойственным всем лучшим в моде кавалерам.

От неё испанец был в восторге прямо

И с одною светской, лет преклонных дамой,

Юноше сулившей путь удач безбрежный

Для неё порвал он узы дружбы нежной»…

„ — Только – то? Скажите, — отозвалась брошка,—

Есть и подороже, поважней немножко;

Я вот с этим самым дивным бриллиантом

Куплена блестящим видным адъютантом

С пышными усами, с обликом героя,

С крупным состояньем и долгами втрое,—

И заметьте, за день до венца с прелестной,

Говорят, невестой из семьи известной…

Как! Вы не слыхали? Да ведь прошлым летом

Всюду толковали пять недель об этом»…

„—Ну – с, а я вот с этим дорогим опалом

Преподнесена ей полным генералом! —

Звякнула браслетка (две цепочки мигом

Вытянулись в струнку…) Под житейским игом

Пыл свой сохранило сердце генерала.

И пред битвой новой не смутясь ни мало,

Женино именье заложил он в банке,

Чтоб доставить новый будуар вакханке,

И вступить на месяц, на два в роль Париса»…

„—Нет постой, душа – мой! Мы хоть из Тифлиса,

Грянула другая с чудной бирюзою —

А поспорить крепко можем мы с тобою,

Мы и адъютанта ей побольше любы;

Крепче генерала целовали в губы…

Да, душа—мой, правда!»… И рассказ подробный

Повела браслетка, яркий бесподобный,

Об упорном торге перед соглашеньем,

Кутежах с тоскою, ласках с омерзеньем,

С явною улыбкой, с тайною изменой

И разрывом  с грубой и скандальной сценой…

Каждая безделка в будуаре этом,

Убранном так мило, нежно обогретом,

Громко говорила о затеях шумных,

О ночах разгульных, о ночах безумных…

Час прошел. Погасли угольки в камине;

Все кругом безмолвно было, как в пустыне.

За окном уныло вьюга завывала,

А в углу лампадка трепетно мерцала.

И при свете кротком полночью бессонной

Женщина сидела с головой склоненной

И глядела взором вдумчивым и строгим

На одно колечко с камешком убогим,

Вынутое ею из какой-то медной

Сломанной тавлинки, старенькой и бедной,

И под, вой метели перед ней вставали,

Полные отрады, полный печали,

Чудные мгновенья: ночь в степях Украйны…

Первых грез невинных, первый трепет тайный…

Робкие признанья… Проводы и встречи…

Милые те взгляды, милые те речи…

Вспомнились и слезы… Много без возврата

Их из глазок чистых вытекло когда-то…

Вот… одна осталась, — и горит, родная,

И течет, на милый перстень упадая…

Миг, — и как – же ярко, под слезой свинцовой,

Засверкал алмазик  тусклый и дешевый —

Вспыхнул, загорелся звездочкой прощальной

Искрою последней памяти печальной…

С. Г. Фруг.

Вы готовите плаху. Вы решили с размаху

Срезать голову ведьме до плеч,

А безглавое тело, за бесовское дело,

На костре инквизиторском сжечь.

Вы, как ангелы, правы: наши злобные нравы

Нужно свято, но строго карать.

Я — большая злодейка; я, клянусь, чародейка!

Мне на плахе пора умирать.

Бесполезны здесь споры; но прошу вас, синьоры,

Чтобы нож палача был остер

Мне глаза завяжите, палачу прикажите,

Чтобы ярче пылал мой костер…2.

Жить мне, ведьме, постыло… Что же с ведьмою было,

Вам поведаю, слуги небес!

Шла, однажды, я лесом и столкнулась с бесом…

Быль хорош, обольстителен бес.

Он пажом нарядился; он, как рыцарь, гордился;

Он крутил молодые усы…

И в лесу вековечном я в восторге беспечном

За мгновенья считала часы.

От блаженства был нем он, мой красавец, мой демон, —

И его обняла я, дрожа,

И себя погубила: горячо полюбила

Духа злобы, красавца – пажа.

3.

Наши тайные встречи, наши страстные речи

Не могу на суде передать;

Но была бы я рада за служителя ада

Не одну, а две жизни отдать…

Раз, принес он, печальный, перстенек обручальный

И сказал: „Дорогая, надень!

Или смерть, иль победа… В лагерь храброго шведа

Отправляюсь я завтрашний день.

Швед – герой ополчился и отмстить поручился

За гусситов и всех лютеран;

Но и враг наш не дремлет; снова меч свой подъемлет

Валленштейн, кровожадный тиран…»

4.

И, читая молитвы, с поля Люценской битвы

Молодого пажа я ждала.

Не вернулся мой милый; но его конь унылый

Прискакал, закусив удила.

Я коня приласкала, для него отыскала

На отцовской конюшне зерна,

И ушла я из дому. Храбрецу молодому

Злая ведьма осталась верна.

Я отправилась с вестью, чтобы девичьей честью

Не играл он, жестоко шутя…

На суде вам открою, что под сердцем, порою,

У меня трепеталось дитя.

5.

Пробираясь тем лесом, где я встретилась с бесом,

Вижу: демон опять предо мной.

Нарядившись прелатом, в капюшоне богатом.

Он звенел золотою казной.

И, меня достигая, он шептал: — «Дорогая!

Я тебя горячо обниму,

За любовь награжу я, — а не – то… посажу я

Чародейку, колдунью в тюрьму.»

Тщетно было моленье. Бес пришел в исступленье,

Проклинал, умолял и манил…

Не сдалась я бесу, — и меня он из лесу

Притащивши сюда, обвинил.

6.

Он сидит между вами; он наполнит дровами

Мой пылающий, жаркий костер…

Но какое мне дело! Пусть горит мое тело,

Лишь бы нож палача был остер!

Примирившись с судьбою, обращусь я с мольбою,

Но не к вам обращусь — к палачу,

И на облачке  тонком, не одна, а с ребенком,

К жениху моему полечу.

Он в аду ли? — Не знаю; но его вспоминаю,

Не боясь, ни огня, ни ножа,

И охотно, с любовью, вся омытая кровью,

Я погибну за беса – пажа.

Л. Н. Трефолев.

Встречаешь на вратах, где хочешь ты войти,

Где входят многие, тебе – ж — посмотришь — нету

Свободного пути.

Там — кабинет чудес; там — редкостей палата.

Хотел бы посмотреть. — Туда навезено

Диковин множество, и мрамора, и злата:

Пойдешь — воспрещено.

Там — смотришь голова. Прекрасной мысли, знанья

Ты пробуешь ввести в нее отрадный свет.

Напрасно, тут на лбу, как на фронтоне зданья,

Отметка: „впуска нет^и.

А там — храм счастья: кругом толпы народа;

Иные входят внутрь; ты хочешь проскользнуть,

Но стража грозная, стоящая у входа,

Твой заграждает путь.

Ты просишь, кланяясь учтиво и покорно,

Ногою шаркая, подошвою скользя,

«Позвольте!» — А тебе настойчиво, упорно

Ответствуют: нельзя.

Да почему – ж нельзя? Проходят же другие.

- Спросили мы тогда, а нам гремел ответ!

- Проходят, может быть, да это — не такие —

Для вас тут места нет. Вы — без протекции. Вы что? Народ небесный.

Ни знатных, ни больших, рука вам не далась,

Вот если было – бы от барыни известной

Ходатайство об вас

Просили бы о вас пригожие сестрицы,

Колдунья – бабушка иль полновесный брат

А то вы налегке летите, словно птицы.

Назад, дружки, назад — „Что делать? Отойдем. Нам не добиться счастья», —

Мы грустно молвили; „златой его венец

Нам, верно, не к лицу. Поищем же участья

У ангельских сердец.»

Идем. Вот женщина; открытая улыбка,—

Открытое лицо, — открытый милый взгляд.

Знать, сердце таково – ж…

Приблизились — ошибка:

И тут ступай назад.

„Вход воспрещается» задернута завеса,

Дверь сердца заперта; несчастный не войдет.

А между тем туда – ж какой-нибудь повеса

Торжественно идет.

Дивишься иногда, как в самый миг рожденья

Нам был дозволен вход на этот белый свет,

И как не прогремел нам голос отвержения,

Что нам тут места нет.

Один еще открыт нам путь—и нас уважут.

Я знаю, как придет святая череда,

„Не воспрещается» — нам у кладбища скажут —

Пожалуйте сюда!»

На дрогах нас везут широкую дорогу

Мы видим, наконец, и едем без труда.

Вот тут и ляжем мы, близ церкви, слава Богу…

Но нет и тут беда.

И мертвым нам кричать: куда вы? Тут ограда;

Здесь место мертвецам большим отведено;

Вам дальше есть места четвертого разряда.

А тут – воспрещено!

Бенедиктов.

Что, будучи любим, я пресыщен любовью.

С тобой — в полночный час— прильнувши к изголовью,

Я был душой один, со мной была печаль.

Поймешь ли ты меня? Я ждал, искал обмана,

Я жаждал всей душой забыться сладким сном,

Но нет любви в любви, я убедился в том,

Глаза бессонные прозрели слишком рано

Пойми мои слова! Пойми, что это так?

Любовь — мираж судьбы, дающий нам мученье.

Она от лучших чувств немое отреченье.

Любовь — минуты друг и долголетий враг.

Молю: но мучь моим своим страданьем скрытым,

Забудь, и научись — не плакать, не любить.

О, верь, отрадней быть обманутым, забытым,

Чем не любя, любимым быть.

К. Бальмонт.

Тоска её грызет. Пылает голова,

И душит мрак ее, и давит тишь ночная…

Знакомый голос, ей по сердцу ударяя,

Лепечет страшные, безумный слова:

«Когда, потупив взор, походкою усталой

Сегодня тихо шла за гробом ты моим,

Ты думала, что все меж нами миновало…

Но в комнату твою вошел я, как бывало,

И снова  мы с тобой о прошлом говорим.»

«Ты помнишь, сколько раз ты верность мне сулила,

А я тебя молил о правде лишь одной.

Но ложью ты мне жизнь, как ядом, отравила,

Все тайны прошлого сказала мне могила,

И вся душа твоя открыта предо мной.

„Я все тебе прощал: обманы, оскорбления,

Я только для тебя хотел дышать и жить…

Ты предала меня врагам без сожаления…

И, вот теперь она пришла, минута мщения,

Теперь я силен тем, что не могу простить

„Я силен потому что, труп не шевельнется,

Не запылает взор от блеска красоты,

Что сердце, полное тобою, уже не бьется,

Что в мой свинцовый гробь твой голос не ворвется,

Что нет в нем воздуха, которым дышишь  ты

«Я буду мстить тебе. Когда, вернувшись с бала,

Ты сбросив свой наряд, останешься одна,

В невольном забытьи задремлешь ты сначала

Но в комнату твою войду я, как бывало,

И ночь твоя пройдет тревожно и без сна.

„И все, забытое среди дневного гула,

Тогда припомнишь ты: и день тот роковой,

Когда безжалостно меня ты обманула,

И тот, когда меня так грубо оттолкнула,

И тот, когда так зло смеялась надо мной!

„Я мщу тебе за то, что жил я, пресмыкаясь,

В безвыходной тоске дары небес губя,

За то, что я погиб, словам твоим вверяясь,

За то, что чуя смерть и с жизнью расставаясь,

Я проклял эту жизнь, и душу, и тебя…»

А. Апухтин.

Пронеслись, как виденья — и канули в вечность года,

Утомленное сердце о прошлом теперь позабыло…

Это было давно… Я не помню, когда это было,

Может быть—никогда…Я не знаю тебя… После долгой печальной разлуки,

Как мне вспомнить твой голос, твой взгляд, очертанья лица,

И  ласкавшие некогда милые, нежные руки? —

Я не знаю тебя после долгой, печальной разлуки,

После слез без конца…

Иногда… иногда,  мне сдается, тебя я встречаю

В  вихре жизни безумной, в разгаре людской суеты,

Жду тебя и зову, все движенья твои замечаю…

Иногда… иногда, мне сдается, тебя я встречаю,

Но вгляжусь,—нет не ты!…

Это было давно… Я не помню, когда это было,

Но бессонные ночи, но думы… Как жутко тогда,

Как мне хочется счастья, как прошлое близко и мило…

Это было давно… Я не помню, когда это было,

Но со мной ты всегда!

С. Сафонов.

О семи он столбах золотых,

У царицы моей семигранный венец,

В нем без счету камней дорогих.И в зеленом саду у царицы моей

Роз и лилий краса расцвела,

И в прозрачной волне серебристый ручей

Ловить отблески кудрей и чела.

Но не слышит царица, что шепчет ручей,

На цветы и не взглянет она:

Ей туманит печаль свет лазурных очей,

И мечта её скорби полна.

Она видит: далеко, в полуночном краю,

Средь морозных туманов и вьюг,

Со злою силою тьмы в одиночном бою

Гибнет ею покинутый друг.

И бросает она свой алмазный венец,

Оставляет чертог золотой,

И к неверному другу, — нежданный пришлец, —

Благодатной стучится рукой.

И над мрачной зимой молодая весна —

Вся сияя, склонилась над ним

И покрыла его, тихой ласки полна,

Лучезарным покровом своим.

И низринуты темные силы во прах,

Чистым пламенем весь он горит,

И с любовью вечной в лазурных очах

Тихо другу она говорить:

«Знаю, воля твоя волн морских не верней,

Ты мне верность клялся сохранить, —

Клятве ты изменил, но изменой своей

Мог ли сердце мое изменить?»

В. С. Соловьев.

На мшистом камне под волной студеной,

Накинувши на плечи плащ зеленый,

Чинара поднялась высоко.

Чуть шелестя дрожащею листвою,

Она стояла думою объята,

Глядела в даль, где алый луч заката

Сливался с моря синевою.

Ее пленяла эта даль немая,

Влекла к се6е, чарующей загадкой…

А здесь под ней, то громко, то украдкой,

Шумел поток не умолкая…

То навевал он сладостные грезы,

То рвался, полный страсти и тревоги,

И с диким воплем целовал ей ноги…

И брызги сыпались, как слезы…

Он говорил ей плача и тоскуя:

— „Отдайся мне! О, сжалься надо мною

„В волшебный край могучею волною

„Тебя в объятьях унесу я!

„Взгляни кругом здесь так бедна природа,

„Громадой высятся угрюмой горы!

„Ты здесь раба,— а там все манит взоры,

„Там жизнь раздолье и свобода».

Смелей все выше обнимали волны

Чинары стан. Бороться сил не стало:

Она качнулась тихо и упала

В поток, безумный страстью полный…

Как дикий хищник, он неумолимо

В объятиях сжал чинару молодую

И по стремнинам пенясь и ликуя,

Помчался с ней неудержимо.

Но на пути, не доведя до щели,

Ее он бросил на берег песчаный

И скрылся там, где запад гас багряный,

Где волны синие шумели.

В. Л. Величко.

Трудясь и делая посевы,

В страданье он проводит век

Из – за кого же? — Из – за Евы.

Лишен владений царь Приам,

Троянские упали стены,

И грудой пепла стал Пергам,

Из – за кого? — Из – за, Елены.

Нет кубкам выпитым числа,

И вот, как ветхие кулисы,

Персеполь выжжен весь до тла,

Из – за кого?—Из – за Лаисы.

Антоний медлит и дрожит

И как завзятый трус, театра

Сражений с Цезарем бежит,

А кто виною? — Клеопатра.

Примеров массу можно дать

Скажите мне, чего же ради

Готовы все же мы страдать

Из – за Варюши или Нади?

Силицкий.