На пол – тысячи лет засыпает.

Гр. А. Толстой.

Спит под Киевом дол, степь широкая, спит,

Непробудные дремлют курганы,

На груди их высокой — ковыль не шумит,

У подножья белеют туманы…

И лишь там, — где за далью, с утра до утра

Вечно плещут могучие волны Днепра,

Где стоят города за рекою,—

Нет минуты ни сну, ни покою.

До рассвета, всю ночь, слышен грохот и звон,

Едкий дым расстилается тучей,—

Здесь чудовище мчится стремглав под уклон,

Там в огне блещет молот летучий.

Здесь — обитель нужды, там излишка приют —

Рядом горе и счастье, и праздность и труд,

Груды роскоши, завали, хлама…

И все полно немолчного гама…

И шумит и бежит этот гомон и звон,

Чутким эхом по воле играя,

Скачет с горки на холм бродить по полю он,

Будить землю от края до края.—

И встает серым облаком мертвая пыль,

С визгом давит чудовище сонный ковыль,

И резвясь меж клоками тумана—

Вьется пар у подножья кургана.

Полным ульем забилась равнина-пустырь:

Что ни — час то все новые гости…

И проснулся от шума в гробу богатырь—

Загремели могучие кости.

Что другим не под силу—ему нипочем:

Раз, другой он повел богатырским плечом,

Насыпь тяжкую сдвинул — что сдунул.

Поднялся, огляделся и… плюнул.

„Вот так чудо», промолвил, „понять не берусь,—

Богатырские очи, вглядитесь?

Или эта сторонка — не матушка Русь,

Или сам я, Чурила, не витязь?..

Терема решетами до самых небес,

Труб да башен над ними непочатый лес,

Всюду словно из струн паутина,

А вокруг ни канавки, ни тына».

„По дороге несутся, гремя и звеня.

Друг за дружкой, в неистовом беге.—

То телега – бы, словно, и вдруг — без коня,

То колеса, и вдруг без телеги…

А народу – людей… С табачищем во ртахе,

Мужики в кацавейках, а бабы в портах…

Все смешалось, не ведая срама,

И все полно немолчного гама».

„Нет», подумал Чурила, „на матушку Русь—

Хоть убей, ни на гроше не похоже,

А пойду -ка, я, молодец, сам разберусь,

Хоть у той попытаю—у рожи,

Что ко мне, напрямик, в перевалку идет:

Ноги коротки, кривы, бочёнком живот,

Да и в прочем не мало изъяна —

Ну, две капли воды — обезьяна».

„Стой-ка, дядя, — поведай, куда я попал,—

Что за край тут, и что за народы? —

Почему, — из людей я кого ни видал,

Все шуты или просто уроды? —

Да и сам ты, кто будешь? Татарский – ли хан,

Иль с неверных окраин пришлец — басурман,

Чьих голов, как припомню, не мало

Наша братья в боях поснимала».—

Усмехнулся прохожий, всего с головы

И до ног оглядел он Чурилу. —

„А, скажите, кого представляете вы?—

—„Я? Вестимо же русскую силу».

„Ну, так знайте, ушли те навек времена,

Когда сила такая была нам нужна,—

А теперь у нас тот и сильнее,

У кого голова поумнее».

Кто в науки вникает, да входить в дела.

„Кто сумел кой – чему научиться…

А невежда… Будь силой в медведя, в вола,

Все равно—никуда не годится.

Это вам намотать не мешает на ус…

А теперь—до свиданья, я с вами прощусь,

Да с дороги… того… сторонитесь…» —

„Погоди-ка, кричит ему витязь.

„Погоди, мы на деле проверим слова—

Ты вот умник, а я дурачище…

Поглядим; устоит ли твоя голова

Супротив моего кулачища?

То-то, братец, поверь мне, у нас на Руси—

Хоть у стара, у мала, кого ни спроси,—

На здоровые плечи да руки—

Не сменяли бы ваши науки».

Рассердился Чурила и дальше идет…

Только видит,—большая палата…

По широким сеням ходить взад и вперед

Чудо—юдо… спесиво… богато…

Одеяньем сверкает, трясет головой,

Что ни шаг,—то сердито стучит булавой,

Не купец, не холоп, не работник—

Видно, тысячник сам, или сотник.

Ближе витязь подходить, отвесил поклон—

,,Бью челом тебе,» молвит Чу рила…

—„Прочь с дороги назад, неотесанный слон!

Куда лезешь, мужицкое рыло!..»

Слышит витязь от сотника дерзкий ответь.

,,Ты сегодня, должно быть, родился на свете,

Коль не знаешь, что это за зданье,—

Где с утра до утра—заседанья?»

—Заседанья… какие? Пожалуй, ответь…

Я не здешний, пришел издалече…

— ,Да поймешь ли ты  что, деревенский медведь!..

Здесь ведутся мудреный речи:

Здесь ученые люди считают года—

Отчего не на вторник пришлась середа,

Отчего в пуде пуд, коли взвесить,

Почему дважды девять—не десять.

— „Вот так штука!.. И впрямь, мне те речи темны—

Видно, разумом много я тоще…

Видно, люди не в меру уже стали умны…

На Руси же, у нас, было проще:

0 мудреных не думали, братец, вещах,.

А вот разве о хлебе, о каше, да щах,—

Как беду отвести, да невзгоду,

Как бы силы прибавить народу…»

И задумался витязь, усы теребит…

Глядь… переде ним уже новое диво:

Во все тяжкие—лупит, звонить, и трубит.

И пестро… и тонко… и костливо.

Что же видит Чурила? — Подняв сарафан,

Изогнув в три погибели ломаный стан,

На одном колесе, словно птица —

По дороге летите молодица.

„Эй, молодка», кричит он, постой, погоди

Я, ведь, русский красавец — Чурила…

Много, много, как вспомню, на этой груди

Моя удаль сердец полонила,

Так тебе ли, родная, того миновать,—

Только стоить взглянуть, подойти, да обнять,

Да шепнуть на ушко два словечка –

И пойдешь ты за мной, как овечка».

Улыбнулась молодка. — Чурилу всего

Осмотрела, с улыбкой нахальной,

И сквозь зубы промолвила: ,,да, ничего,—

Ты мужчина совсем идеальный.

Только сила не в этом, а в золоте, брат,—

Любим мы лишь того, кто довольно богат,

Бедняка – же… хот тебя будь он краше,

Не полюбит сословие наше».

• „Ай, да баба… да что ты… здорова – живешь?..

Или голову, что – ль, потеряла,

Коль на медный алтын, да на ломанный грош

И любовь и красу променяла?!…

Нет, не то было, помню, у нас, в старину:

На кармане молодецкий, кошель, да мошну,

Наши бабы совсем не глядели,

А любить — ох, как крепко умели.» —

,,Да не близко от них, видно, я нахожусь…

Нет, скорее отсюда, на волю!..

Посмотреть, поглядеть, на родимую Русь,

Погулять но широкому полю!»—

И Чурила пустился бегом, наугад,

Пробежал теремов одинаковый ряд

На пригорок взобрался ретиво…

Глядь… у ног расстилается нива,

Зеленеют поляны, луга и сады,

Две коровы мычат у овина—

И в широкое зеркало, тихой воды

Смотрит липа, береза, рябина.

У пригорка, в овраге, звените ручеёк…

И дивится Чурила: стоите мужичек—

В зипуне, бородища лопатой,—

Ну, как есть дровосек, иль оратай.

„Эй, земляк, кличет витязь, „поверишь ли ты,—

Бьюсь, как рыба о лед целый день я…

Растолкуй, голова, — это чьи животы,

Чьи поля, и сады, и селенья?»

Мужичек покряхтел, в голове почесал,

Сочно в сторону плюнул, и вяло сказал:

—„Баиш, чьи животы и угодья?

Прежде были его благородья,

Да не долго владел он,— всю землю, в конец,

Где-то там, за морями, оставил…

А потом здесь сидел длиннополый купец,—

Но и он ничего не поправил.

Был и мой тут, – покаюсь, когда-то клочек,

Да соседь ухитрился открыть кабачек…

А теперь и земля, и вода-то —

Иностранного, слышь, синдиката».

— „Где же русская тверди?… О них, как на зло,

Не сказал ты единого слова?»… —

„Да не знаю, родимый, сходи на село,

Попытай расспросить станового.

Он у нас, что и баит, всему голова…

Про тебя – ль у него не найдутся слова,—

Как отсыплет полсотни горячих,—

Из слепых сразу сделает зрячих».

Но Чурила и слушать его перестал:

Как – то сгорбился весь, наклонился…

По пустынной дороге быстрей зашагал—

И за рощей зеленою скрылся… –

А куда и далеко – ль Чурила забрел,—

Про то ведает, может быть, сизый орел,

Серый волк — полуночник голодный,

Да другой витязь—ветер холодный.

Ив. Соколов.

Три всадника мчатся по Русской земле, -

Их кони, как ветер, несутся.

Им стоны во след раздаются;

И мчатся они днем и ночью во мгле,

От края до края по Русской земле.

Как пурпур, весь красный был всадник один,

Огнем его жадные очи светились,

Под шлемом пылавшие волосы бились –

И огненный конь был под ним,

И шли за ним пламя и дым…

Как лебедь, весь белый был всадник другой,

Весь инеем снежным повитый,

И льдом, как бронею, покрытый;

И холод он нес за собой,

И был под ним конь ледяной.

А третий же всадник был всех их страшней:

Как ночь, он был темен собою,

Осыпан весь черной землею,—

Казался могилы темней,

А конь — и того был черней!

На перекрестке трех дорог
Село большое прежде было,
И вдруг, — прогневался же Бог,—

Село-то было, да и сплыло!

Сгорело все у них до тла,

Сараи, избы и овины;

Как не бывало тут села,-

И стала голая равнина:

Как  мертвецы,   то   здесь, то там,

Стоят оставшиеся трубы…

И всадник огненный, сам

На их пожаре,— молвил «любо!..»

Пришла зима. Они себе

Землянки вырыли под снегом,—

И стали жить в сырой земле

Могилы стали их  ночлегом!..

Пошли метели и морозы —

И закопали мужика!

И полились в землянках слезы,

Как быстробежная река!..

— Без теплой печки и без шубы.

Народ как мухи замерзал…

А белый всадник проскакал

И громко крикнул: „любо, любо!..

Сменилась позднею весной

Зима суровая тогда,—

И над крестьянской головой

Повисла новая беда:

Явился голод… умирали.

И дети их, и старики;

Покорно той же смерти ждали

И остальные мужики,—

И ели все: кору от дуба,

Мякину, желудь — что Бог дал

А черный всаднике проезжал—

И только молвил «любо, любо!..»

Вблизи несчастного селенья,

Однажды, съехались в ночи,

Как три ужасные виденья,

Все эти русские бичи.

„Нет на свете лютее меня»,

„Хвастал так господин свет-огонь;

„Нет жадней и быстрее огня —

„Меня носить мой огненный конь.

„Много зла я Руси причинил,

„Много сотен народу пожег,

„А уже сколько добра попалил,—

„Того, право, и счесть я не смог!…»

„На Руси меня нету сильней»,

Белый всаднике ему отвечал:

„Я владетель и рек, и полей,

„И в лесах я людей усыплял;

„Я морожу по тысяче в год…

„Мужиков я всех больше люблю,—

„Подходящий мне самый народ,

„Оттого-то я их и гублю».

Черный голод им свистнул в ответ,

Усмехнулся, рукой замахал:

„На Руси беспощаднее нету

„И сильнее меня»,— он сказал;

„В городах и по селам глухим

„Я без устали езжу весь год,—

,,И где только с конем я моим —

,,Там и валится русский народ!…

Ив. Якунин.

Ее светляк наш увидал
В саду, среди цветов сирени,
Где под кустом он ночи ждал,
Предавшись днем беспечной лени.

II
—„Кто ты, воздушное дитя?» —
Светляке поднялся неуклюже.
Она, звеня, блестя, шутя,
Заговорила с ним… о муже:
—„Кто мой супруг? он — жук-рогач.
Живем мы с ним в траве зеленой.
Мы избегаем лётних дач»…
—,,А я сосед ваш, муж ученый»—
Светляк сказал, что светоч он
Науки, истины и знанья
И, чудным блеском озарен,
Льет в темноте свое сиянье.
—„Ужель?— смеялась Стрекоза,
Но вид у вас совсем не светел»
—„Мой свет бросается в глаза
Лишь ночью.»— ей Светляк ответил.

III.
—„Во тьме вы светите огнем?
Не верю что-то и не знаю»…
— „Не лучезарен вид мой днем,
А по ночам я не летаю,
Но я полуночный маяк,
Я — царства флорина лампада!»
—„Не просто ль жалкий вы червяк?»
Она смеялась до упада.
И, улетев со смехом прочь,
Исчезла Стрекоза в сирени.
Был ясен день, далека ночь,
И только сад отбросил тени.
Один в сиреневом кусте
Светляк остался с миной жалкой,
И о своей он красоте
С ночной беседовал фиалкой.

IV.
Но вот и ночь… Зажег свой свет
Червяк блестящий в час урочный.
Он, как философ и поэт,
Один трудился во тьме полночной.
Очаровательным огнем
В траве лучи его сияли,
И счастья свет сливался в нем
С туманной дымкою печали.
— „Ночник отличный!— молвил жук
На Светляка уставясь хмуро:
Воистину, где свет наук,
Не надо вовсе абажура!*’—
Полз прямо к свету муравей,
Мелькали мошки то и дело…
И на огонь, прелестный фей,
Ночная бабочка слетела.

V.
Ночные бабочки всегда
К любви и флирту были склонны.
И лишь зажегся, как звезда,
Светляк, украсил лист зеленый,
К нему в душистую траву
Сильфида легкая слетела,
На тете а тете и рандеву
Во тьме ночной решившись смело.
—„Ужели это Стрекоза
И ждут меня восторг и ласка?’,—
Светляк смотрел во все глаза.
Увы! ужасное фиаско!
Не дама светская пред ним
А легкомысленная фея,
Готовая с жучком любым
Роман затеять не краснея.

VI.
Она в накидке кружевной,
В шикарной, с усиками, шляпке
Явилась бабочкой ночной
И Светляка забрала в лапки;
— „Какой прелестный бриллиант!
Ах, подари его мне, милый!
От Фаберже он?»—„Мой талант?»
Вздохнул в траве Светляк унылый.
Сконфузясь, вспыхнул он слегка,
Но бабочка пристала снова:
—„О, для такого червячка,
Милашка, я на все готова!
Дай бриллиантик мне, любя,
Чтоб я твоею тотчас стала…
Не может быть, чтоб у тебя
Здесь просто лысинка сияла?»

VII.
— ,,И рад бы дать! но у меня
Нет ни колье здесь, ни аграфа,
А просто искорки огня!»
—„Ну, так себе найду я графа,
Сверчка богатого… прощай!»—
И фея, бабочка ночная,
Подняв небрежно трена край,
Умчалась, весело порхая.
Один остался наше Светляк
Блестеть в траве светлей алмаза,
И не привлечь ему никак
К себе внимательного глаза.
В одном, конечно, он не правь,—
Не все букашки близоруки.
Он, точно, светоч в царстве трав,
Но вряд ли светоч он науки.

В.Шуф.

Над светлым Днепром, средь могучих бояр,

Близ стольного Киева – града,

Пирует Владимир, с ним молод и стар,—

И слышан далеко звон кованых чар.

Ой, ладо! ой, ладушко – ладо!2.

И молвил Владимир: „Что ж нету певцов?

Без них мне и пир — не отрада!»…

И вот, незнакомый из дальних рядов

Пёвец выступает на княжеский зов,—

Ой, ладо! ой, ладушко – ладо!

3.

Глаза — словно щели, растянутый рот,

Лицо — на лицо не похоже,

И выдались скулы углами вперед.

И ахнул от ужаса русский народ:

Ай, рожа! ай, страшная рожа!

4.

И начал он петь на неведомый лад:

„Владычество — смелым награда!

Ты, княже, могуч и казною богат,

И помнит ладьи твои дальний Царград.

Ой, ладо! ой, ладушки – ладо!»

5.

„Но род твой  не вечно судьбою храним

Настанет тяжелое время,

Обнимут твой Киев и пламя, и дым,

И внуки твои будут внукам моим

Держать золоченое стремя!»

6.

И вспыхнул Владимир при слове таком,

В очах загорелась досада;

Но вдруг засмеялся,—и хохот кругом

В рядах прокатился, как по небу гром.

Ой, ладо! ой ладушко – ладо!

7.

Смеется Владимир, и с ним сыновья,

Смеется потупясь княгиня,

Смеются бояре, смеются князья,

Удалый Поповиче и старый Илья,

И смеялся Никитич Добрыня.

8.

Пввец продолжает: ,,Смешна моя весть,

И вашему уху обидна?

Кто мог бы из вас оскорбление снесть?

Бездушное русским сокровище — честь,

Их клятва — ,,да будет мне стыдно!..

9.

„На вече народном вершится их суд,

Обиды смывает с них поле,—

Но, дни, погодите, иные придут.

И честь, государи, заменит вам кнут,

А вече — каганская воля!..

10.

—„Стой,— молвил Илья — твой хоть голос и чист,

Да песня твоя не пригожа!

Быль вор Соловей, как и ты, голосист,

Да я пятерней приглушил его свист,

С тобой не случилось бы то же!».

11.

Певец продолжает: ,,И время придет

Уступит наш хан христианам,

И снова подымется русский народ,

И землю единый из вас соберет,

Но сам же над ней станет ханом».

12.

,,И в тереме будет сидеть он своем,

Подобен кумиру средь храма,

И будет он спины вам бить батожьем,

А вы ему стукать да стукать челом

Ой, срама ой, горького срама!»,

13.

—„Стой! — молвил Попович — хоть дюжий твой рост,

Но слушай, поганая рожа:

Зашла раз корова к отцу на погост

Махнул я ее через крышу за хвост,—

Тебе не было бы того же!»

14.

Но тот продолжает, оскабливши пасть:

„Обычай вы наш переймете,

На честь вы поруку научитесь класть;

И вот наглотавшись татарщины всласть,

Вы, Русью ее назовете!»

15.

,,И с честной поссоритесь вы стариной,

И, предкам великим на сором,

Не слушая голоса крови родной,

Вы скажете: станем к Варягам спиной,

Лицом повернемся к Обдорам».

16.

— „Стой!—молвить поднявшись Добрыня;— не смей

Пророчить такого нам горя!

Тебя я узнал из негодных речей,

Ты — старый Тугарин, поганый тот змей

Приплывший от Черного моря».

17.

,,На крыльях бумажных, ночною порой,

Ты часто вкруг Киева – града

Летал и шипел; но тебя не впервой

Поподчую я коленою стрелой!

Ой, ладо ой, ладушко – ладо»

18.

И начале Добрыня натягивать лук;

И вот, на потеху народу,—

Струны богатырской послышавши звук,

Во змея певец перекинулся вдруг

И с шипом бросается в воду,

19.

— „Тьфу, гадина! – молвил Владимир, и нос

Зажал от несносного смрада;—

Чего уж он в скаредной песне  не нес!

Но благо удрал от Добрынюшки, пес.

Ой, ладо! ой, ладушко – ладо!

20.

А змей, по Днепру расстилаясь, плывет,

И, смехом преследуя гада,

По нем улюлюкает русский народ:

„Чай, песни теперь уже нам не споет?

Ой, ладо! ой, ладушко – ладо!»

21.

Смеется Владимир:—„Вишь выдумал нам

Каким угрожать он позором!

Чтоб мы от Тугарина приняли срам!

Чтоб спины подставили мы батогам!

Чтоб мы повернулись к Обдорам!

22.

— Нет шутишь! Живет наша русская Русь,-

Татарской нам Руси не надо!

Солгал он, солгал, перелетный он гусь:

За честь нашей родины я не боюсь!

Ой, ладо! ой, ладушко – ладо!»

23.

—,,А если б над нею беда и стряслась,

Потомки беду перемогут!

Бывает,— промолвил свет – солнышко князь,—

Неволя заставит пройти через грязь:

Купаться в ней — свиньи лишь могут!

24.

—„Подайте ж мне в чару большую мою,

Ту чару, добытую в сече,

Добытую с ханом хазарским в бою,—

За русский обычай до дна ее пью,

За древнее русское вече»

25.

— ,,3а вольный, за честный славянский народ,

За колокол пью новограда;

И если он даже и в прах упадет,

Пусть звон его в сердце потомков живет!

Ой, ладо! ой, ладушко – ладо!»

26.

—„Я пью за Варягов, за дедов лихих,

Кем русская сила подънята,

Кем славен наш Киев, кем грек приутих,

За синее море, которое их,

Шумя, принесло от заката!»

27.

И выпил Владимир,— и разом кругом,

Как плеск лебединого стада,

Как летом из тучи ударивший гром,

Народ отвечайте! — „За князя мы пьем!

Ой, ладо! ой, ладушко – ладо!»

28.

„Да править по-русски он русский народ,

А хана нам даром не надо!

А если настанет година невзгод,

Мы верим, что Русь их победно пройдет.

Ой, ладо! ой, ладушко – ладо!»

29.

Пирует Владимир со светлым лицом

В груди богатырской отрада;

Он верить: победно мы горе пройдем,—

И весело слушать ему над Днепром;

Ой, ладо! ой, ладушко – ладо!

30.

Пирует с Владимиром сила бояр,

Пируют посадники града,

Пирует весь Киев, и молод и стар,

И слышен далеко звон кованых чар

Ой, ладо! ой, ладушко – ладо!

А. Толстой.

За высокими горами

Находилась издавна

Благодатная страна.

Жизнь там — рай была, конечно

Там цветы пестрели вечно

И нарядный их убор

Веселил народу взор.

Пели там немолчно птицы

И, как водится, девицы

С давних лет в стране такой

Слыли редкой красотой.

В городах там многолюдно

И, послушаешь, так чудно

Дни свои из года в год

Проводил честной народ.

Там  — не видали пожаров,

Там — не знали санитаров

И, живя без докторов,

Каждый был всегда здоров.

Там — ни старцы, ни младенцы

Не видали инфлуэнцы

И чахотку или тиф

Признавали все за миф.

Там, как водится, родились

И влюблялись, и женились,

А закончив жизни пир,

Уходили в лучший мир.

Там без крика и без шума

Все дела решала Дума,

И, в нужде, быстрей мечты

Люди строили мосты:

Да каких не сделать нам бы -

Не нужны им были дамбы,

Потому что ихний мост

Не пускал „по ветру» хвост.

На бетах или на скачках

Слуху не было о «стачках»,

И наездник, и жокей

Не морочили людей …

Даже там тотализатор

Не был алчный аллигатор

И „тотошники» домой

Не ходили пехтурой.

Ибо, их позвав в сторонку,

Выдавали всем на конку,

И они без лишних драм

Возвращались по домам.

Там железные дороги

Не ломали руки, ноги

И ни разу пассажир

Не кидал нежданно мир

Путевые инженеры

Были честности примеры

И о взятках разговор

Признавали за позор.

Были „долг» и „честь»— кумиры!

Даже местные банкиры

О рассрочке, от стыда,

Не писали никогда.

Там — ни в рыбных, ни в колбасных

Рыбок не было опасных,

Что, увы, по временам

Отпускают ныне нам.

Там, купив себе миноги,

Не протягивали ноги,

И, пирожное забрав,

Не страдали от отрав.

Там не ведали обманов,

Хлеб пекли без тараканов,

И — в любой войдите дом —

Чистота была кругом!

Людям этакого края

Жизнь казалась лучше рая,

И, — счастливцам, — что мне врать

Не хотелось умирать!

В стороне той, бесконечно,

Лишь о том вздыхали вечно,

Что живи хоть двести лет,

А покинуть надо свет!

Глядь — пропали мощь и сила,

Все брала с собой могила

И картину чудных мест

Украшал надгробный крест.

Трудно было, я не спорю,

Им помочь такому горю:

Размышляли сотни лет,

Только толку нет и нет.

Но вопрос такого сорта

Надоумил как – то черта,

И, чтоб грех закинуть в мир,

Сочинил он „элексир»—

Да такой — что просто чудо!

Выпьешь — сделается худо,

А кто им себя натрет,

Тот вовеки не умрет.

Глядь — пошел народ стараться:

Стали всюду натираться,

И всесильный элексир

Обессмертил целый мир.

Что ни день — то ликованье,

Где крестины — натирание,

И про чудо это слух

С панталыку сбил старух.

Стали бабки молодиться,

Перед зеркалом рядиться,

И у них, забыв грехи,

Появились женихи.

День за днем — текло веселье:

Нынче пир, потом похмелье,

И что шел за годом год,

Все безумней был народ.

На балах — не видно скуки,

Пляшут с прадедами внуки,

И завел себе балет

Балерин по триста лет.

Лишь, исполнившись кручины,

Призакрыли магазины,

Распродав свое добро,

Похоронные бюро.

Все хорошие оклады,

Все „прибавки», все награды—

От приятельской руки

Захватили старики.

Молодым не стало ходу —

Хоть совсем кидайся в воду,

Да проклятый элексир

Не пускает в лучший мир!

Уж иной бедняга стонет:

В воду бросится — не тонет,

Хоть разбейся — будь в крови:

Вытрут нос — и вновь живи!

Безобразны, злы и тощи,

Солнца свет затмили тещи,

И от бабьего нытья

Обезумели зятья.

Там, куда ни кинешь взоры,

Мрачно бродят кредиторы

И из темных уголков

Ловят бедных должников.

Уж наследники вздыхают,

Что отцы не умирают,

И бодрее день от дня

Их богатая родня.

Там мужьям — за брань и стоны

Надоели страшно жены,

А для жен — супруга страсть

Признавалась за напасть.

Там — привязанность к кузену

Не считалась за измену,

И — супруг — кузен — жена

Примирились издавна.

Все друг другу надоели,

Там пропали к жизни цели,

Там с утра и до утра

Воцарялась хандра…

Все любовные „страданья»

Отошли давно в преданье

И от слухов про любовь

Застывала в жилах кровь

От любовного мытарства

Больше не было лекарства,

И петля, и пистолет

Были эхом прошлых лет.

Впали люди в декаденство,

И бессмертное блаженство,

Как ни кажется смешно,

Надоело всем давно.

Уж теперь в стране волшебной

Ищут помощи целебной —

Как бы этот элексир

Смыл с себя „бессмертный» мер!

Преисполнены старанья

Началися заседанья,

И дела соседних стран

Отошли на задний план.

Мудрецы твердят, вздыхая:

—„Эх, настала жизнь плохая!

Где наш прежний мир и рай!—

Хоть ложись и умирай!..»

А. Дрождинин.